Старый скрипичный мастер был объектом для шуточек всего городка: ученик музыкальной школы не справится с этюдом - обзовут "внуком Сперанца", пьяницы затянут нестройную песню - скажут "Хор имени Сперанца", коза заблеет особенно выразительно - отзовутся "Вот она, муза Сперанца". Кое-кто из молодых да горячих в глаза называл старика "наш Страдивари" (все знали, что портрет знаменитого кремонца висит над камином в комнатушке чокнутого мастера). Сперанца в ответ лишь беспомощно улыбался, очень смешно, по-птичьи вытягивал шею, как будто хотел проткнуть носом небо, и, сгорбившись, тихо шаркал восвояси.
Дома его всегда встречали тишина, упорно не желающая цвести герань и одиннадцать скрипок - все, что удалось смастерить за долгую серую жизнь. Вечерами старик беседовал с ними о Тартини и Арканджело, о дремучих ельниках, о светлых кленовых рощах и о том, что настоящая музыка - в сердце. А по воскресеньям, когда в консерватории не было занятий, приходил Джованотто, сосед с третьего этажа, и хозяин развлекал его историями о своих инструментах.
Первой была Анджелина. Тогда Сперанца еще был молод, поэтому стремился дать своему творению как можно более возвышенное имя. Когда, светясь от счастья и гордости, он принес скрипку учителю, тот схватился за голову и весьма категорично не позволил творцу изрядно скособоченного "шедевра" взять ни одной ноты. Потом, когда "успех" повторился и с Ниной, и с Альбертой, мастер и вовсе выгнал нерадивого ученика, на прощанье посоветовав заняться чем-то максимально далеким от музыки: к примеру - коневодством. Подмастерья вслед за репликой дружно захихикали, да и сам виновник происходящего не смог сдержать улыбки: во время демонстрации своих скрипичных способностей Альберта залихватски выдала почти эталонное ржание просто посреди ларго из концерта Баха.
Особенно радужные надежды в свое время возлагались на Валентину. Волнистый клен самого лучшего качества, ель, выросшая в Карпатских горах, - это вам не хухры-мухры. Кроме того, тогда мастер был окрылен любовью к прекрасной девушке (которую, конечно же, звали Валентиной), и в инструмент он вложил всю свою нежность к избраннице, которая, между нами, не только в музыке не смыслила ни шиша, но и вообще, откровенно говоря, была весьма недалекой, хотя и привлекательной особой. Но Сперанца настолько боготворил возлюбленную, свое чувство и скрипку, рожденную под знаком этого чувства, что по ночам часто просыпался лишь для того, чтобы погладить гриф и шепнуть куда-то в глубину скрипичного тела пару ласковых слов. Когда работа была закончена и Валентина заблестела свежим лаком, Сперанца скупил у цветочницы на углу всё, что та не успела продать за день, выложил под окнами своей дамы магический круг из роз и лилий, встал точно в центр и, придав лицу самый что ни на есть благородный вид, заиграл серенаду Шуберта. Мелодия полилась, как мёд из кувшина, мир, казалось, замер, и Валентина, отложив вышивание, в каком-то оцепенении даже не вышла, а выплыла на балкон и удивленно приподняла одну бровь (так рекомендовалось демонстрировать некую незначительную заинтересованность в городском журнале для модниц). А Сперанца уже практически парил над землей, и музыка, чудилось ему, окутывала их обоих, и хотелось только одного - чтобы этот миг длился вечно... Тут раздался скрип, треск, стон - и, видимо, от переизбытка чувств деревянная Валентина, душераздирающе крякнув, развалилась на части, а Валентина живая задергала бровью, изо всех сил стараясь водворить ее на место. Когда седьмая попытка увенчалась-таки успехом, красавица, демонстративно задрав нос (городской журнал для модниц, февральский выпуск), удалилась в свои покои, чтобы больше никогда даже и не взглянуть на незадачливого поклонника.
Это было хоть и не последнее, но главное фиаско в жизни Сперанца. Потом, когда Пульчинелла заблеяла козой в руках выдающегося скрипача Бриллантецца и испортила его коронную третью сонату Грига, о чем с восторгом написали во всех газетах страны, было уже как-то даже привычно. А когда сын префекта провалил экзамен в консерваторию благодаря Беатриче, которая вместо ми второй октавы стабильно, как швейцарские часы, выдавала стон непристойной женщины, - даже немного смешно. История Терезы и вовсе казалась мастеру житием святой: в составе свадебного квартета она так экстравагантно дополнила марш Мендельсона редкими, но пронзительными всхрюкиваньями, что жених раздумал вступать в брак, чем, безусловно, спас свою биографию от роковой ошибки. Монику Сперанца уже вполне сознательно одолжил на пару недель нищему музыканту, игравшему Моцарта в парке между рынком и костелом: хотелось посмотреть, как клуши-мамаши и романтически настроенные парочки отнесутся к концерту си бемоль мажор в исполнении бормашины. Ожидания оправдались - на некоторое время парк удалось практически полностью очистить от посетителей.
В этом месте рассказа Сперанца обычно утирал клетчатым платком выступившие на глазах от смеха слезы и шел поливать герань, а Джованотто уважительно присвистывал и с некоторой опаской брал в руки Монику, стараясь не дай Бог не задеть струны. "Всё, хорош, хорош. Мне надо работать" - ворчал старик и мягко высвобождал одиннадцатую свою скрипку из рук юноши, чтобы потом так же ласково и незаметно для гостя вытолкать его за дверь. Потому что работать действительно было нужно. Двенадцатая скрипка мастера Сперанца должна была стать последней. В то утро, когда работа над ней была завершена, старик, не помня себя, выскочил из дому и долго бродил под проливным дождем, бормоча: "Кажется, получилась! Неужели получилась?" Сердобольные кумушки качали головой ему вслед, а молодые повесы крутили пальцем у виска.
Следующие несколько дней Сперанца метался в лихорадке и практически не приходил в себя. Когда пришел Джованотто, мастер даже не взглянул на него - не мог оторвать взгляда от двенадцатой скрипки. Гостю пришлось кашлянуть несколько раз, чтобы хозяин понял: он теперь не один. "Сыграй, мальчик", - улыбнулся старик и откинулся на подушку.
Джованотто был лучшим студентом на своем курсе. Он прекрасно играл, и ему прочили славу Бриллантецца. Когда он взял в руки двенадцатую скрипку, Сперанца вздрогнул. Когда юноша занес над струнами смычок, мастер сжал кулаки под одеялом. Но то, что он услышал через мгновенье, музыка, которая заполнила залитую солнечным светом комнату, не была похожа ни на что дурное. Больше того - не была похожа на саму музыку. Это было что-то другое, что-то нечеловеческое, что-то невыразимо пронзительное и прекрасное. Голос, прозрачный, как хрусталь, и терпкий, как полынь. Молитва без слов. Эти звуки хотелось пить, ими хотелось умыть лицо, а может - даже броситься в них, чтобы никогда не вернуться. Сперанца вздохнул так, как будто только что поднял на гору Сизифов камень. "Это моя... Двенадцатая..." - прошептал он и затих.

Джованотто играл еще с минуту, внимательно глядя на неподвижное лицо старого мастера. А потом брезгливо опустил скрипку на пол. Двенадцатая получилась худшей из всех. Она скрипела, как старые, давно заржавевшие дверные петли. Стоило большого труда сыграть на ней хотя бы несколько нот - и не пожалеть, что Господь дал тебе уши.